Владимир Ленин. Штрихи к недорисованному портрету

 

После смерти великий человек всегда превращается в миф. Ленин начал превращаться в миф еще при жизни. При подавляющем изобилии работ, ему посвященных, он не стал ни понятнее, ни доступнее – скорее наоборот, с каждым «историческим исследованием» вождь революции становился все более недоступен для нас… Фигура и историческая роль Ленина столь велики, что для мало-мальски адекватного ответа на вопрос поэта «что он сделал, кто он и откуда, этот самый человечный человек?» понадобились бы тома. В этих, довольно сумбурных, заметках я не претендую на такой ответ; как и обозначено заглавием, это – штрихи к недорисованному портрету, не более того…

Самый человечный человек

Эта характеристика Ленина, данная Маяковским, обретает особую глубину, если вспомнить другого титана советской литературы, Максима Горького, сказавшего устами одного из своих героев: «Человек и люди – не одно и то же, нет. Человек – враг действительности, утверждаемой людьми; вот почему он всегда ненавистен людям».

Крах попыток классификации

Преимущество Ленина как исторической личности состоит в том, что по сей день его так и не удалось классифицировать. Сам по себе акт классификации означает победу системы. Классифицирован – значит не страшен. Поэтому система всегда стремится классифицировать своих противников. Сначала убить, потом пожрать – такова тактика системы по отношению ко всему, опасному ей. Скажем, наследник ленинской власти Сталин благополучно классифицирован и пребывает в качестве экспоната в музее XX века. Классифицирован всеми – либералами, консерваторами, монархистами и анархистами: в каждой из этих групп существует какой-то устойчивый консенсус мнений относительно его исторической роли. А ведь эпоха Сталина уже наследовала эпохе Ленина. Ленин же и созданный им стиль до сих пор продолжают вызывать у классификаторов недоумение и смятение. Скоро уже сто лет, как они примеряют на Ленина всевозможные мифы разных степеней пошлости, но несоответствие всегда выходит чересчур очевидным. Интересно проследить эволюцию мифа о Ленине на его родине. Еще при Сталине страну заполонили черно-белые фильмы, в которых роль Ленина исполняли совершенно на него не похожие актеры с внешностью и ужимками клоунов [1]. С малых лет советского человека буквально всюду преследовал сусальный образ доброго дедушки[2], прямо-таки ужасающий своей вымученностью и неестественностью. Один из самых крутых нонконформистов в истории, Ленин, наверное, был бы немало поражен, узнай он о том, во что его попытаются превратить. Впрочем, кажется, именно Владимир Ильич сказал в свое время, что лучший способ умертвить политического деятеля – сотворить из него икону (за точность цитаты, приводя ее по памяти, не ручаюсь). Когда Советский Союз рухнул, поверженного кумира принялись поливать грязью с небывалой интенсивностью; искусственный образ Дедушки глумливо осмеивался. Но это был всего лишь искусственный образ… Потерявшая всякое чувство меры антиленинская кампания, которую вели, как правило, бывшие «верные ленинцы»[3], парадоксальным образом открыла думающим людям глаза на подлинное величие вождя мирового пролетариата, величие страшное, жестокое, внечеловеческое, мало удобное для нас. Только теперь Ленин стал принадлежать избранным, тем, кому он должен был принадлежать по праву. Осквернение памяти Ленина не давало нужных плодов. Но Ленина нужно было повалить во что бы то ни стало – в эпоху первоначального накопления, как стали ее называть, пользуясь старой марксистской терминологией, этот символ упрямого народного стремления к справедливости, символ грозного союза угнетенного народа и одержимых интеллектуалов на этом пути, был опасен, он мозолил глаза… Оставалось одно – вычеркнуть Ленина из памяти народной. Российское телевидение по сей день со странной, на первый взгляд, гордостью любит демонстрировать несчастных тинэйджеров, которые в 15 лет не могут ответить на вопрос журналиста о том, кто такой Владимир Ильич Ленин. Но это явно тупиковый, порожденный отчаянием ход[4]. Именно сегодня Ленин возвращается к нам. Все указывает на то, что двадцать первый век даст нам новый виток осмысления ленинизма[5].

Создать прецедент

В одной из бесчисленных антисоветских книжек Ленин, в компании соратников узнавший об удачном исходе штурма Зимнего, заливаясь истерическим смехом, восклицает что-то вроде:

– Теперь держитесь! Теперь нас всех перевешают на фонарях!

С каким настроением, на самом деле, Ленин взваливал на себя бремя власти? Оставим истерический смех писателям романов, но согласимся с тем, что перспектива фонарей была вполне осязаема. Ухватиться за власть в совершенно разрегулированном, фактически разрушенном, государстве, отстоять ее в жестокой войне, в полностью враждебном окружении, заново отстроить – по новому, доселе невиданному, принципу – государственный аппарат, находясь буквально под прицельным огнем – и при этом ни разу не задуматься о возможности краха? Вряд ли такое было возможно. Как известно, сразу после прихода к власти Ленин издал ряд совершенно декларативных декретов. Значение их, на текущий момент, было скорее агитационное, чем практическое. Причем обращалась новая власть не только к настоящим, но и к будущим поколениям. Владимир Ильич в любой момент готов был «слететь» и старался оставить как можно более глубокий след в памяти народной. Этим обусловлен был и знаменитый план «монументальной пропаганды». Большевистский прорыв поначалу представлялся Ленину чем-то вроде прорыва парижских коммунаров, «штурмовавших небо» и уничтоженных при штурме. По мере того, как большевики начинали упрочиваться во власти, его опасения за будущее социалистического советского проекта вовсе не исчезали, а скорее даже обострялись. «Наша партия может теперь, пожалуй, попасть в очень опасное положение — именно, в положение человека, который зазнался. Это положение довольно глупое, позорное и смешное. Известно, что неудачам и упадку политических партий очень часто предшествовало такое состояние, в котором эти партии имели возможность зазнаться», – говорил Ленин на своем юбилее в 1920 году, отказавшись выслушивать восторженные славословия соратников. В 1922 году, когда враг, как кажется, окончательно разбит и в стране начинается строительство нового социалистического порядка, на XIсъезде РКП(б) в одной из своих последних значительных речей Ленин изъясняется еще более тревожно:

«Нам очень много приходится слышать, мне особенно по должности, сладенького коммунистического вранья, “комвранья”, кажинный день, и тошнехонько от этого бывает иногда убийственно. И вот вместо этого комвранья приходит номер “Смены вех” и говорит напрямик: “У вас это вовсе не так, это вы только воображаете, а на самом деле вы скатываетесь в обычное буржуазное болото, и там будут коммунистические флажки болтаться со всякими словечками.” <...> Такую вещь очень полезно посмотреть, которая пишется не потому, что в коммунистическом государстве принято так писать или запрещено иначе писать, а потому, что это действительно есть классовая правда, грубо, открыто высказанная классовым врагом». «Отступать после победоносного великого наступления страшно трудно, – пророчески замечает Ленин, он имеет в виду «Новую экономическую политику», но его размышления применимы и к последующей истории Советского государства. – Тут имеются совершенно иные отношения; там дисциплину если и не поддерживаешь, все сами собой прут и летят вперед; тут и дисциплина должна быть сознательной и в сто раз нужнее, потому что, когда вся армия отступает, ей не ясно, она не видит, где остановиться, а видит лишь отступление, — тут иногда достаточно и немногих панических голосов, чтобы все побежали». Побежали даже не в 91-м, но гораздо раньше, когда коммунистический режим потерял даже остатки былого пафоса. Ленин предвидел и это, сказав как будто для тех, кто будет жить после него: «Никакая сила в мире не может взять назад того, что Советское государство было создано. Это — всемирно-историческая победа. Сотни лет государства строились по буржуазному типу, и впервые была найдена форма государства не буржуазного. Может быть, наш аппарат и плох, но говорят, что первая паровая машина, которая была изобретена, была тоже плоха, и даже неизвестно, работала ли она. Но не в этом дело, а дело в том, что изобретение было сделано. Пускай первая паровая машина по своей форме и была непригодна, но зато теперь мы имеем паровоз. Пусть наш государственный аппарат из рук вон плох, но все-таки он создан, величайшее историческое изобретение сделано».

Вечное преодоление

Идеалист и прагматик одновременно, Ленин понимал, что целиком реализовать грандиозный замысел вселенского коммунизма здесь и теперь не удастся. Ленин не обольщался. «Существенно то, что лед сломан, что путь открыт, что дорога показана». Тотальной победы не будет, не будет никогда; важно движение к победе, покорение новых и новых горизонтов, преодоление новых и новых преград – в войне ли, в политике ли, в науке ли. Социализм, по Ленину, «не готовая система, которой будет облагодетельствовано человечество. Социализм есть классовая борьба теперешнего пролетариата, идущего от одной цели к другой во имя своей коренной цели, приближаясь к ней с каждым днем». В каждодневном и упорном преодолении Ленин видел главнейшее преимущество молодого советского строя перед погрязшим в своей самодовольной порочности капитализмом, куда более могущественным исторически, географически и политически. Потребность в преодолении как инстинкт победителя, как инстинкт полнокровной, здоровой натуры – вот на чем базировал и чем оправдывал свою деятельность Ленин, не боясь, если надо, совершать «маленькое отступление для большого прыжка». Отрицая на словах роль личности в истории, он собственным примером продемонстрировал исключительную важность этой роли.

Именно этот важнейший урок Ленина оказался забытым боготворившими его преемниками. Стремление почить на лаврах, особенно во второй половине двадцатого века, поддерживаемое и разделяемое малограмотными и простонародными коммунистическими лидерами, оказалось неодолимым. На ум приходит история о маковом поле из «Волшебника Изумрудного Города», задремав на котором, никто уже никогда не просыпался.

Воля и разум

Типическая черта русского интеллигента, многократно описанная классиками русской литературы середины-конца XIX века – его нерешительность, неспособность к действию. В рассказе Чехова «Мститель» интеллигентный рогоносец, придя в оружейную лавку с тем, чтобы купить пистолет и застрелить из него неверную жену вместе с любовником, после длительных размышлений и колебаний (сколько страшных картин проносится в его воображении) покупает в конце концов сетку для ловли перепелов. Можно объяснять паралич воли, как это всегда со свойственным ему едким сарказмом делал Ленин, трусостью и безволием вечно колеблющейся интеллигенции, и в ряде случаев такое объяснение будет справедливым. Однако стоит учесть еще, что переразвитой, утонченный мозг всегда располагает более к созерцанию, нежели к действию: когда приходит время действовать, он ощущает себя опутанным самыми разными доводами, всевозможными «за» и «против», возникающими отовсюду, куда только он может заглянуть – а кругозор его так широк! Есть отличная русская поговорка «заплутать в трех соснах»; оказавшись в трех соснах, такой ум видит перед собой тысячи возможных путей – и даже не плутает, но остается в нерешительности на одном и том же месте. К формуле Ленина «пролетариат борется, буржуазия крадется к власти» можно было бы добавить «интеллигенция колеблется». Сомнения и топтание на месте среди интеллигенции всегда были распространены даже в среде революционных радикалов. Ленин принадлежал, безусловно, к умам самого высокого уровня, – к умам гениальным, к умам, способным просчитывать последствия своих действий надолго вперед и видеть самые разные пути, по которым можно было направить эти действия. Уникальность Ленина, особенно хорошо заметная на русской почве, состояла в том, что при этом он был способен молниеносно принимать решение и проводить его в жизнь с железной последовательностью и нечеловеческой энергией. «Крайности ни в чем не хороши, но если бы пришлось выбирать — мы бы предпочли узкую и нетерпимую определенность мягкой и уступчивой расплывчатости», – сказал вождь еще в 1905-м. И позже, уже в семнадцатом: «Кто хочет помочь колеблющимся, должен начать с того, чтобы перестать колебаться самому». «Воин колеблется и размышляет сколько угодно, пока он принимает решение. Но когда решение принято, он исполняет его безо всяких колебаний», – это правило индейца-яки из историй Кастанеды звучит абсолютно по-ленински. Если же выбранная стратегия не приносила нужного результата, доселе железный и непоколебимый Ленин, в мыслях которого, казалось, не было места сомнениям в правильности своих действий, замечал непорядок одним из первых и изменял ее с приводившей в изумление соратников и врагов быстротой. Он был великим мастером крутых поворотов. Кроме того, он был великим мастером оказываться в нужное время в нужном месте – и делать в этом месте, в этот момент все, что необходимо для победы. «Сегодня рано, завтра будет поздно». Мемуаристы описывали, как на заре своей борьбы, замешанный в студенческом бунте, молодой Владимир Ульянов имел примечательный разговор с жандармским приставом. «Что же вы бунтуете, молодой человек, ведь стена», – говорил ему сердобольный жандарм. «Стена, да гнилая: ткни и развалится», – отвечал будущий Ленин со свойственной молодости задорной наглостью. Он имел право на эту наглость: много позже он ткнул таки стену, и она действительно развалилась; но развалилась она потому, что он знал, чуял куда ткнуть. Время и место для тычка было выбрано безупречно: сотни пальцев тыкали в стену, но развалилась она именно перед ним.

Диалектика Ленина

Единство и борьба противоположностей. Владимир Ильич Ленин является, безусловно, одной из самых противоречивых исторических фигур. Циничный идеалист, мудрый фанатик, упрямый скиталец, зоркий слепец, благословленный небесами на штурм небес же – образ, малоприспособленный к пониманию исторических профессоров с плоскими задами… Победоносность ленинской политики, конечно же, обусловлена, прежде всего, его умением объединять и мобилизовывать в себе эти противоречия для решения глобальных, сверхчеловеческих задач. В теории почти утопист, на практике он был предельно реалистичен и скептичен; поставив своей задачей служение человеку, жестоко изгонял из него слишком человеческое; чаяния широких народных масс осуществлял руками немногих строжайше отобранных; победил, чтобы проиграть – или проиграл, чтобы победить: последнее мы еще не можем выяснить. Перечень объединенных гением Ленина противоположностей можно продолжать и продолжать – именно их единство и привело его к победе.

Количество и качество. Вопрос о Ленине и массах один из самых сложных и самых поучительных. «История, – писал Ленин в 1920 году, – знает превращения всех сортов. Полагаться на убежденность, преданность и прочие душевные качества — это вещь в политике совсем не серьезная. Превосходные душевные качества бывают у небольшого числа людей, решают же исторический исход гигантские массы, которые, если небольшое число людей не подходит к ним, иногда с этим небольшим числом людей обращаются не слишком вежливо». Здесь нет ни малейшего фетишизирования масс, нету и намека на воспевание стадного инстинкта, свойственное большинству левых революционеров. Борьба Ленина есть в первую очередь утверждение принципа. Разумеется, Ленин был убежден, что этот принцип утверждается в конечном счете во имя народа и для народа, но знание на данном историческом этапе принадлежало посвященным. Посвященным следовало организовываться, для того, чтобы, возглавив массу, повести ее к победе[6]. «Может ли сила сотни превышать силу тысячи? Может. И превышает, когда сотня организована» – говорил Ленин. Это – не просто историческое наблюдение; у Ленина, максимально ориентированного на текущий момент, на здесь и теперь, вообще трудно отыскать только наблюдения; это – руководство к действию. Менее всего большевик номер один страшился остаться в меньшинстве. Отсутствие такой боязни и позволило ему победить в семнадцатом году, когда после «Апрельских тезисов» от него отвернулись даже товарищи по партии. Знаменитое ленинское «Что делать», написанное еще раньше и наделавшее много шуму в рядах аморфных и нерешительных социалистов, есть рекомендация и инструкция по строительству ордена. В сущности, концепция Ленина религиозна: она подразумевает не столько традиционный марксистский переход количества в качество, сколько торжество качества в количестве, качества, как бы являющегося извне, нисходящего на количество, качества запредельного и метафизического[7]. Ленин ощущал себя наиболее чистым воплощением этого качества – история показала, что это ощущение было абсолютно справедливым. «Всеобщая вера в революцию есть уже начало революции», – эти слова Ленина, сказанные еще в 1905 году, иллюстрируют его понимание революции как духовного процесса. Не просто политик, занимающийся мышиной возней во имя меркантильных, собственных или массовых, интересов, но пророк, аватара, отбросивший всякую внешнюю псевдорелигиозную мишуру – и при этом утверждающий всей жизнью и деятельностью своей великую внечеловеческую ценность – таким предстает Ленин перед потомками.

Отрицание отрицания. Уже упоминавшийся Гейдар Джемаль, наиболее глубокий и серьезный современный исследователь феномена ленинизма, видит главнейший пафос Ленина в «срывании всех и всяческих масок» (фраза принадлежит Владимиру Ильичу). Глубинный пафос Ленина, этого коммунистического фанатика – жестокая воля к истине. «Ленин был Великий Отрицатель, – писал модный ныне Черчилль. –Он отрицал все. Он отрицал Бога, царя, отечество, мораль, договоры, долги, законы и старинные обычаи, всю систему человеческого общества. В конце концов, он отрицал самого себя. Он отрицал коммунистическую систему»[8]. Черчилль так и не сумел понять своего великого врага. Иисус Христос, которого ему случалось поминать всуе, тоже отрицал «всю систему человеческого общества». Именно в этом смысле и следует рассматривать ленинский «нигилизм». Его тотальное, бескомпромиссное отрицание было, используя термин из словаря его любимой диалектики, отрицанием отрицания, отрицанием всякой системы, уродующей и отрицающей жизнь. Именно поэтому, отрицая, ему удалось создать так много – создать ту державу, солдаты которой оказались в 1945 году в Берлине, сокрушив врага, перед которым Черчилль трепетал.

Бакунинский афоризм, мы уже цитировали его, говорит о том, что разрушение есть созидание. В реально обращенном мире истинное есть момент ложного, учил нас разоблачитель Общества Спектакля Ги Дебор.В этом смысле радикальное ленинское отрицание «истинного» на поверку является утверждением, великим ницшеанским да. Ленин является уникальным революционером еще и потому, что пафос созидания проявляется и доминирует у него даже тогда, когда речь идет непосредственно о деструкции. Пятьдесят пять томов ленинских сочинений – замечательный и уникальный памятник непрерывному созиданию – созиданию сначала великой революции, потом – великого государства.

Как начиналась диктатура

Мне уже приходилось писать о том, что взвешенное отношение к Ленину на его родине отыскать трудно. Белый ленинский миф был выгоден власть предержащим в Советском Союзе, миф черный выгоден в наши дни власть предержащим на той территории, которую Советский Союз некогда занимал. Поэтому черный миф, разумеется, навязывается сегодня гораздо более активно. В определенный исторический период Ленин был – и сам не отрицал этого – диктатором и террористом, иным и не может быть лидер воюющей страны, если только он не желает этой стране уничтожения. Любопытно проследить, как начиналась ленинская диктатура.

Ниже я привожу несколько отрывков из малоизвестных воспоминаний соратницы Ленина Евгении Богдановны Бош, члена партии с 1901 года. Думающему человеку эти отрывки должны сказать очень много; наиболее знаменательные, на мой взгляд, места я позволил себе выделить курсивом, в цитируемых письмах Ленина курсив авторский.

«…Постепенно разговор перешел к обсуждению нашей дальнейшей работы на Украине, и Владимир Ильич подробно остановился на расспросах о планах и перспективах, намечаемых и обсуждаемых в партийных рядах.

По вопросам Владимира Ильича и полному отсутствию реплик с его стороны я видела, что самый больной вопрос для нас, украинских партработников, — вопрос о нашей тактике — и для него еще не ясен. Это заставило меня с наибольшей полнотой и объективностью давать сведения и с сугубой осторожностью высказывать свои соображения.

Владимир Ильич слушал внимательно. И, не переставая спрашивать, так ставил вопросы, что значительно облегчал мне мою задачу, нередко переспрашивая и не спуская испытывающего взгляда, добивался более полного и точного ответа.

В результате информации на заданный мной вопрос: “Что думаете вы, Владимир Ильич?” — он развел руками, провел несколько раз своим характерным жестом рукой по голове, коротко ответил: — Нужно подумать... Мне трудно здесь решать... Подумаем. Потолкуем... А вы сейчас свои соображения сформулируйте и пришлите...

Покончив с украинскими делами, Владимир Ильич заметно оживился, вспоминая пройденный год в России, Октябрьские дни в Петрограде, поведение некоторых товарищей, меткими замечаниями оценивал работу каждого. В нескольких коротких словах охарактеризовав наше внутреннее и внешнее положение, подробно остановился на деятельности Совета Народных Комиссаров и тех трудностях, что мешают скорейшей организации планомерной работы.

Слушая и разговаривая с тов. Лениным, забывала, что перед тобой великий вождь, к слову которого прислушивается не только многомиллионное население России, но и народы всего земного шара, и видела только близкого товарища, безгранично большого человека, который сам не сознает своей великой силы...

На мои сообщения о положении на местах и работе Советов и парторганизаций, что мне удалось наблюдать, возвращаясь с Украины и живя в Тамбовской губернии, Владимир Ильич с болью бросил:

— Головотяпствуют. Людей нет... Что можно предпринять, по-вашему?..

Говорю, что думала об этом и пришла к выводу, что необходимо перебросить из Петрограда и Москвы часть советских работников — рабочих, которые уже проработали несколько месяцев под руководством сильных товарищей и имеют хоть какое-нибудь представление о советском строительстве.

— Вы думаете, они согласятся поехать?

Отвечаю утвердительно, прибавив: “Если вы предпишете”. Последние слова вызвали досадливое движение: видно было, что это говорю не я первая. И, точно отмахиваясь от надоедливого жужжания, Владимир Ильич не то спросил, не то ответил со сдержанной досадой:

— Как это я могу предписать?..

И, моментально оживляясь, обратился ко мне уже без тени досады:

— Поезжайте-ка сейчас в Питер, расскажите рабочим, что делается на местах, и убедите их поехать на работу в провинцию.

В первое мгновение я даже опешила. Но, взглянув повнимательнее в его лицо, увидела, что говорил Владимир Ильич совершенно искренне и как бы даже радуясь найденному выходу. Тут уж я не могла сдержать своей досады: “Неужели Вы не знаете, Владимир Ильич, что Ваше слово для членов партии — закон?.. В Питер я не поеду, это будет бесполезная болтовня. Вы должны, раз это нужно, приказать, и все безоговорочно подчинятся...”

Владимир Ильич задумался... Потом перевел разговор на другую тему. Но при прощании осторожно напомнил: “Вы все же подумайте насчет поездки в Петроград”.


Скоро Владимир Ильич убедился, что он может и должен приказывать и что его слово для партии — закон...

До Всероссийского съезда Советов я осталась в Москве — с Украины ушла. После левоэсеровского восстания уехала на работу в провинцию. На этой работе мне пришлось не только чаще встречаться и беседовать с Владимиром Ильичем, но и обращаться к нему за поддержкой и содействием. И тут наряду с безграничным чувством глубочайшего уважения и доверия к Владимиру Ильичу росла и крепла вера: пока Ильич есть, все трудности преодолеем и мы выйдем победителями...

В скором времени после эсеровского восстания в Москве меня вызвал Я. М. Свердлов, чтобы поговорить насчет поездки в Пензу. Во время нашего разговора в кабинет вошел Владимир Ильич. Таким я его еще не видала... Крайне утомленный, подавленный вид Владимира Ильича производил удручающее впечатление. Поздоровавшись как-то механически и узнав, о чем идет речь, обратился ко мне:

— Если возможно, поезжайте, там необходима твердая рука. Но дело трудное: в пятнадцати верстах фронт, губерния охвачена кулацкими восстаниями...

И, извинившись, что должен помешать нам, так как спешит, заговорил со Свердловым о другом.

Но, закончив разговор, снова обратился ко мне и заговорил о том, какое тяжелое положение создается сейчас в стране, как трудна будет борьба с эсерами... Высказывал опасения, что Петроград и Москва могут остаться без хлеба, если эсерам удастся поднять кулачество. Говорил Владимир Ильич отрывочными фразами, без обычного огонька, точно делился тяжелыми, мучительными думами...

При прощании на слова Я. М. Свердлова: “Убедите Евгению Богдановну ехать в Пензу” — устало ответил:

— Что убеждать?.. Если не может, нужно подыскать твердого человека...

Вид Владимира Ильича и предыдущие беседы с ним смели всякие колебания, и я поспешила заявить, что хоть сейчас готова ехать, тем более что на этой работе я уже имею украинский опыт.

Владимир Ильич снова присел и, информируя о положении в губернии, указывал, на что он считает необходимым обратить особое внимание... просил сообщить, чем можно помочь из Москвы, и чтоб со всеми нуждами обращались в Совнарком, “и требуйте от нас, настаивайте на срочном выполнении”, и, кончая, несколько раз повторил: — Обязательно сейчас же телеграфируйте мне, в каком положении найдете губернию... Прощаясь, Владимир Ильич еще раз напомнил, чтобы я не забыла прислать телеграмму и требования, и прибавил:

— Обещаю быть аккуратным в исполнении и сделать даже невозможное, если этого потребует успех работы.

И Владимир Ильич сдержал свое обещание. Пензенская губерния в тот период являлась одной из важнейших губерний по снабжению хлебом и продовольствием Москвы и Петрограда. В Пензе находилась наша экспедиция заготовления государственных бумаг, в пятнадцати верстах от города — чехословацкий фронт, и эсеры, начавшие вооруженную борьбу против Совета Народных Комиссаров, перебросили сюда свои значительные силы, которые разбросали в полосе фронта и по волостям с целью поднять крестьянство. В этой работе эсерам усиленно помогали попы и офицеры старой армии; последние сумели, скрывая свое прошлое, устроиться на службу в земельном и продовольственном отделах местного Совета в качестве разъездных инструкторов по реализации урожая. Партийных (коммунистов) и советских работников в губернии было очень немного, парторганизации на местах только оформлялись, все наши вооруженные силы из губернии перебросили на фронт, и условия для контрреволюционной работы были весьма благоприятные.

Эсеры прежде всего забросали села и деревни своими воззваниями, в которых сообщали гнуснейшие провокационные сведения вроде следующего: “Совнарком работает в угоду Вильгельму. Тов. Осендовский на митинге в Томске сказал, что в настоящее время имеются на руках у союзников триста документов (будут ими опубликованы в самом коротком времени), из которых видно, что Ленин, Троцкий, Зиновьев, Володарский и Крыленко состояли в сношениях с германским генеральным штабом”. И это не только писалось в воззваниях “К товарищам рабочим и крестьянам” и жирным шрифтом в их органе, легально издававшемся в Пензе, но и говорилось с трибуны на открытых митингах и сходках, где присутствовали и наши руководящие пензенские работники...

На мое сообщение о положении в губернии Владимир Ильич срочно ответил телеграммой от 9 августа 1918 года.

Получил Вашу телеграмму. Необходимо организовать усиленную охрану из отборно надежных людей, провести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев; сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города. Экспедицию пустите в ход. Телеграфируйте об исполнении. Предсовнаркома Ленин”.

10 августа сообщаю Владимиру Ильичу о начавшемся кулацком восстании, охватившем пять богатейших волостей. В ночь на 11 августа по аппарату получаем следующие директивы:

“При подавлении восстания пяти волостей, приложить все усилия и принять все меры, в целях изъятия из рук держателей всех до чиста излишков хлеба, осуществляя это одновременно с подавлением восстания. Для этого по каждой волости назначайте (не берите, а назначайте) поименно заложников из кулаков, богатеев и мироедов, на коих возлагайте обязанность собрать и свезти на указанные станции или ссыпные пункты, и сдать властям все до чиста излишки хлеба в волости.

Заложники отвечают жизнью за точное, в кратчайший срок, исполнение наложенной контрибуции. Общее количество излишков по волости определяется предгубисполкомом и губпродкомиссаром на основании данных об урожае 1918 и об остатках хлебов от урожаев прошлых лет. Мера эта должна быть проведена решительно, стремительно и беспощадно за Вашей, губпродкомиссара и военко-миссара ответственностью, для чего указанным лицам сим даются соответствующие полномочия.

Осуществление меры сопроводить обращением к населению листком, в котором разъяснить значение ее и указать, что ответственность заложников налагается на кулаков, мироедов, богатеев, исконных врагов бедноты. О получении сего телеграфируйте и регулярно сообщайте о ходе операции не реже чем через день.
Предсовнаркома В. Ульянов (Ленин)
Наркомпрод А. Цюрупа
Наркомвоен Э. Склянский”.

Так как руководящие пензенские товарищи были против решительных мер в борьбе с кулачеством, но не возражали по существу полученных директив, а создавали всяческие препятствия и затруднения в проведении их, то мне пришлось ответить Владимиру Ильичу коротко: “Будет исполнено”. И в ответ получила следующую телеграмму от 12 августа:

“Получил Вашу телеграмму. Крайне удивлен отсутствием сообщений о ходе и исходе подавления кулацкого восстания пяти волостей. Не хочу думать, чтобы Вы проявили промедление или слабость при подавлении и при образцовой конфискации всего имущества и особенно хлеба у восстававших кулаков. Предсовнаркома Ленин”.

Тут уж мне пришлось сообщить Владимиру Ильичу, в чем встречаются затруднения.

И через несколько дней нарочный привез мне письмо от тов. Ленина, в котором Владимир Ильич, обращаясь ко всем пензенским коммунистам, доказывал необходимость “беспощадного подавления” кулацкого восстания пяти волостей, указывал, что это необходимо в интересах “всей революции”, “ибо теперь ведь «последний решительный бой» с кулачеством”, советовал найти людей “потверже” и просил телеграфировать “о получении и исполнении”. Письмо носило характер товарищеского совета и было подписано только “Ваш Ленин”.

А еще через несколько дней прибыли из Петрограда пятьдесят коммунистов, рабочих, с первого дня Октябрьского переворота работавших в различных советских учреждениях, вслед за ними тридцать пять партработников, часть — московских районных работников, часть — прибывших из провинции в распоряжение ЦК партии.

После этого легко удалось не только ликвидировать восстание в пяти волостях, совершенно не применяя вооруженной силы, но и предупредить возможность новых восстаний.

После двух недель пребывания в Пензе, пользуясь спокойствием в губернии, я приехала в Москву с рядом неотложных дел в отдельные комиссариаты, которые не только плохо обслуживали губернию, но не считали даже нужным отвечать на срочные запросы. И, бесполезно промыкавшись два дня и не получив ни единого положительного ответа, решила идти к В. И. Ленину за поддержкой.

Владимир Ильич сейчас же принял, не заставив ожидать и трех минут (в комиссариате же мне приходилось тратить от одного часа до двух на ожидания приема у наркома), и встретил укоризненным покачиванием головы — зачем приехала. Почему не прислала ему копии телеграмм, отправленных в комиссариаты?

Объясняю, что не считала возможным затруднять его мелочами. Владимир Ильич вспылил:

— Не считаете возможным!.. Хотите новых восстаний и без хлеба оставить рабочих... В вашем распоряжении прямой провод, телеграф, живые люди, которых вы можете в любое время прислать ко мне со всеми требованиями... Сейчас же, немедленно поезжайте обратно и копии всех требований направляйте мне... — И, сразу смягчившись, убеждающим тоном и с нескрываемым беспокойством добавил: — Лучше не приезжайте. Теперь не следует и на час оставлять губернию.

Все имевшиеся у меня дела были решены в течение каких-нибудь десяти — пятнадцати минут. Владимир Ильич слушал, задавал вопросы, высказывал свое мнение, спрашивал мое и тут же немедленно, по каждому решенному вопросу, давал распоряжения секретарю, звонил по телефону, писал записки и давал мне указания, как действовать в комиссариатах... Все это делалось без малейшей суеты, с предвидением всех возможных случайностей, с учетом имевшихся возможностей и громадным желанием облегчить работу на местах.

В тех вопросах, где требовалось основное изменение принятых ранее постановлений, Владимир Ильич находил выход путем применения временных мер, обеспечивающих возможность работы до решения вопроса...

Ушла я от Владимира Ильича вполне удовлетворенная, с немалым количеством записок: “Принять срочно”, “Изыскать возможности, а пока выдать требуемую сумму” и пр. и пр., с приливом новой энергии и бодрости. Все затруднения в работе теперь казались пустяками, легко преодолимыми...

Не забыть мне выговора, полученного от Владимира Ильича за то, что сейчас же не сообщила о ряде недоразумений, вызываемых приказами и предписаниями руководящего работника Реввоенсовета фронта, направленными парткомитету и губисполкому, и произведенным им арестом председателя губисполкома, предгубчека и военкома за то, что по его требованию в двадцать четыре часа не было освобождено помещение губчека для Реввоенсовета фронта.

Мои возражения, что в своем докладе я указывала на трения, существующие между военными организациями и местными партийными и советскими органами, но не касалась действий отдельных работников, так как в конце концов все возникающие недоразумения улаживались на месте, Владимира Ильича не смягчили.

— “Недоразумения”!.. “Улаживали”! Вместо того чтобы раз навсегда пресечь... А подумали ли вы о том, что о нас будут говорить массы?!

Считая выговор незаслуженным, я указала Владимиру Ильичу, что товарищ — ответственный работник, назначенный ЦК партии, и что, собственно, нужно было осторожней давать назначения. Владимир Ильич не сдавался:

— “Назначенный ЦК партии!”... “Назначенный ЦК партии”!.. Откуда ЦК партии может знать, как проводятся его директивы, если вы, находясь на местах, не считаете нужным сообщать... Если не считали удобным писать, то почему не приехали раньше?!

Отвечая Владимиру Ильичу, я указала, что, на мой взгляд, дело не столько в лицах, сколько в нарождающемся новом методе работы, который проводится пока ощупью (эта беседа происходила в январе 1919 года), что я с этим сталкивалась уже и в других местах, где партработники-военные разговаривают с местными партийными и советскими организациями не путем убеждения, а военными приказами, и что, по-моему, это неизбежно вытекает из существа военной работы. И для меня весь вопрос заключался в том, необходим ли этот метод работы, и если да, то я бы считала, что центр должен дать соответствующие указания военным и партийным работникам. А пока острота конфликта зависит от большего или меньшего такта и политической зрелости военного партработника. Сильный товарищ проведет любой приказ так, что парткомитет и исполком примут его как свое решение, а послабей и с меньшим тактом, да еще не умеющий выступать, вынужден действовать сухими, короткими приказами и предписаниями.

Владимир Ильич внимательно слушал и, перейдя на обычный дружеский тон, требовал примеров, подтверждающих мои соображения, и подробно остановился на расспросах, как реагируют массы на приказы наших военных органов.

Я заметила, что намечающийся новый метод работы, особенно если будет проводиться нетактично, грозит отрывом от масс и что на этой почве может развиваться не только недовольство масс своими руководящими организациями, но и серьезные трения между членами партии, что, по-моему, образует прорыв между верхами и низами. Владимир Ильич ответил после некоторого раздумья:

— Да, тут нужно подумать...

По тону Владимира Ильича и по последовавшему предложению: “Не взяли бы вы на себя организацию контроля и инструктирование организаций на местах?” — видно было, что последнее замечание затронуло тревожившие Владимира Ильича опасения и что он ищет выхода».

Воспоминания Бош интересны еще и тем, что именно цитируемая в них череда ленинских записок выдавалась в свое время как «компромат» на Ленина. Мириады профессиональных лениноведов в «перестройку» вопили, что теперь «открывшиеся архивы» открыли им глаза на «подлинного» Ленина, хотя содержание этих записок было совершенно официально доступным не только в мемуарах большевички Бош, но и в каноническом Полном Собрании Сочинений В. И. Ленина.

Рассказанная история весьма красноречиво свидетельствует о том, как формировалась диктатура в период гражданской войны. «Скоро Владимир Ильич убедился, что он может и должен приказывать». Именно так, должен. Сегодня мало кто знает, что национализировал заводы Ленин с великой неохотой – настроения в массах были таковы, что ему пришлось пойти на эту меру. «Всякой рабочей делегации, – говорил Ленин весной 1918 года, – всякой рабочей делегации, с которой мне приходилось иметь дело, когда она приходила ко мне и жаловалась на то, что фабрика останавливается, я говорил: вам угодно, чтобы ваша фабрика была конфискована? Хорошо, у нас бланки декретов готовы, мы подпишем в одну минуту. Но вы скажите: вы сумели производство взять в свои руки и вы подсчитали, что вы производите, вы знаете связь вашего производства с русским и международным рынком? И тут оказывается, что этому они еще не научились, а в большевистских книжках про это еще не написано, да и в меньшевистских книжках ничего не сказано».

В чем заключался главнейший парадокс пребывания Ленина у власти? Желая создать государство, народное не на словах, а на деле, он чутко прислушивался к чаяниям масс. Но оказалось, что главнейшее из этих чаяний является потребностью подчиняться[9]. Кухарка не захотела учиться управлять государством; ей нужно было, чтобы эту тяжесть взвалил на свои плечи кто-то другой. В условиях блокады и гражданской войны, когда вопрос стоял об элементарном выживании большей части народа, Ленин сделал это; он стал диктатором, решительным и беспощадным. Со свойственной ему прямотой он не стал маскировать диктаторские элементы своей государственной машины фиктивными демократическими механизмами, как того требует лицемерная религия «общечеловеческих ценностей». Однако своей сокровенной мечты о том, чтобы поднять массу до осознания ее собственных интересов и поставить ее у государственного руля, он так и не оставил. Следует признать, что на этом пути он добился значительных успехов, учитывая сложность, а может быть даже невыполнимость, такой задачи. Знаменитый призыв Ленина к рабочим беречь советское государство и в то же время бороться с этим государством относится именно к этой области. Смерть Ленина и дальнейший рост напряженности в международных и внутрисоветских отношениях окончательно поставил крест на подобных попытках.

«Оранжевые революции» и опыт Ленина

Начало XXI века ознаменовалось чередой так называемых «оранжевых революций» в постсоветских республиках. Многие считают, что потенциал таких революций еще не исчерпан. Полезно взглянуть на них сквозь призму ленинского опыта. Нет нужды писать о том, какие цели преследовал Запад, активно способствуя гибели Советского Союза – сегодня не говорит об этом только ленивый. При этом все чаще забывают о том, что внутри самого Советского Союза, причем в самых влиятельных кругах его, существовала серьезная заинтересованность в распаде государства. Для региональных князьков такой ход событий означал, прежде всего, упрочение их личной власти, более того, изменение статуса этой власти, когда вчерашний свердловский обкомовец или завотделом пропаганды украинского ЦК становился вдруг абсолютным монархом на своей территории. С точки зрения этих товарищей, в одночасье ставших господами, такой поворот событий оправдывал предательство, совершенное ими по отношению к вскормившей их стране. Нечего и говорить, что ради успеха своей корыстной миссии они были готовы пойти на сделку с самим дьяволом, а не то что с миссионерами из западных спецслужб. Начиная с девяностых всякий, кто приходил к власти в бывших союзных республиках, находился в самой существенной зависимости от заокеанского Старшего Брата (исключением, о котором следовало бы написать особо, явилось президентство Александра Лукашенко). Свой властный мандат посткоммунистические президенты получили с разрешения и при участии пресловутого Запада и теперь полагали, что навсегда заручились его поддержкой и, в партийных советских традициях, будут править вечно. Но для Запада их воцарение было лишь очередным ходом в игре на «великой шахматной доске». На следующем ходу в эту игру должны были вступить новые республиканские элиты, которые не просто были лояльны к Западу, но изначально создавались, вскармливались и воспитывались им. Если основной интерес кадров советской закваски был все-таки «местечковым», ориентированным вовнутрь, то деятельность приходящих им на смену оранжистов направлена вовне самым радикальным образом. Главнейшая черта оранжевых революций – смена подконтрольных еще более подконтрольными. Именно поэтому правящие круги, теперь уже бывшие, оказались совершенно беспомощными перед лицом искусно срежиссированного народного гнева, и именно в этой подконтрольности заключена основная причина молниеносного успеха «революционеров».

Не следует, разумеется, сбрасывать со счетов и могущество информационных технологий, в полной мере использованных оранжистами. Однако сами по себе информационные технологии, демонизируемые ныне, еще не гарантируют успеха подобного рода мероприятий. Так, например, в 2002 году американцы решили сместить венесуэльского президента Чавеса, действуя по классической «бархатной» схеме, которую для верности еще и подкрепили военным путчем. Результат оказался для них самый позорный – тот самый народ, который они рассчитывали зомбировать, поднялся на защиту Чавеса и сумел в кратчайшие сроки подавить захватчиков, вернув своего президента. Но в том-то и дело, что это был их, народный президент, а не какой-нибудь Кучма. Тогда пассионарность народа Венесуэлы оказалась сильнее изощренности самых отъявленных американских политтехнологов.

Еще более замечательный пример – Куба Фиделя Кастро, против которой, как признают сами американцы, бессильны любые информационные технологии, пока жив ее великий духовный лидер.

Итак, ввергающее в панику постсоветских бюрократов триумфальное шествие оранжевых революций обуславливается прямой или косвенной подчиненностью Западу, прежде всего, Соединенным Штатам Америки, как «революционеров», так и «контрреволюционеров». В этом смысле следует различать «бархатные» революции в странах социалистического лагеря конца прошлого века, явившиеся торжеством новейших подрывных технологий в чистом виде, и революции «оранжевые», успех которых заведомо гарантирован самим фактом их свершения.

Аналог оранжевой революции мы отыщем, как это ни странно, гораздо раньше, в начале прошлого века. Я имею в виду Февральскую революцию 1917 года в России.

Зависимость, как политическая, так и экономическая, Российской Империи от «развитых» стран к тому времени была весьма серьезной. Это показывает хотя бы та легкость, с которой удалось ведущим державам втянуть ее в совершенно ненужный для нее конфликт с Германией. В экономике России вовсю хозяйничали зародыши тех самых корпораций, которые век спустя будут фактически открыто править миром. Так, например, одна только компания «Шелл», та самая, что рисует ракушку на своих рекламных щитах, контролировала пятую часть всей российской нефти. Иностранный капитал проник в экономику России так глубоко, что даже кондитерские фабрики Москвы и Петербурга принадлежали чужеземцам Борману, Эйнему, Сиу… О финансово-банковской системе можно и не говорить. Царизм, даже такой, который попустительствовал текущему положению дел, больше не соответствовал сложившейся ситуации, с точки зрения главных ее заправил, настолько, чтобы терпеть его далее. В этом были едины и стремительно крепнущая отечественная буржуазия, и зарубежные «интересанты». Бедственное и притесненное положение народа усугубилось войной настолько, что теперь его руками можно было загрести какой угодно жар – можно было совершить революцию, одинаково выгодную правящей de facto прослойке, как в России, так и за рубежом. И такая революция свершилась. Как внутренние, так и внешние двигатели ее вполне позволяют, классифицируя, окрасить ее в оранжевый цвет.

Природу и механику этой революции поразительно быстро уловил находящийся в эмиграции Ленин. «Пролетариат борется, буржуазия крадется к власти», – писал он еще за двенадцать лет до нее.

Сам Ленин рассматривался организаторами процесса как всего лишь еще одна экстравагантная фигура в их игре, очередной причудливый персонаж российской смуты – они не подозревали, что сами скоро станут фигурами в игре Ленина. Особый интерес имел, разумеется, германский генеральный штаб, который и способствовал приезду большевистского ядра в Россию. Сегодня очень много об этом говорится, вокруг этого создаются самые разные спекуляции. Рептильная журналистика мусолит одну и ту же историю о немецких деньгах Ленина; но если даже он действительно получал деньги от кайзера, что довольно сомнительно, то самое главное – на что он эти деньги употребил. А употребил он их в таком случае на вторую русскую революцию, которая смела весь тогдашний оранжевый сброд и привела ко власти партию, которая сумела найти выход из безвыходной, казалось, ситуации, сумела ответить на все вопросы, поставленные временем, более того – сумела подчинить это время себе, надолго определив его стиль. Одним из многих результатов тогдашней ленинской деятельности явилась, уже через год, революция в Германии и падение Гогенцоллернов, марионеткой которых, как нас хотят уверить, являлся Владимир Ильич. То есть в этом случае Ленин сумел свергнуть кайзера на его же деньги! Великий князь Александр Михайлович позже с горечью писал об отношениях Ленина и Людендорфа: «Генерал старался оставаться серьезным, думая о сумасбродстве этого “теоретика” Ленина. Двадцать месяцев спустя коммунисты здорово посмеялись над Людендорфом, когда революционная чернь хотела его арестовать в Берлине, победителя при Танненберге».

Продолжим, однако, о том, что интересует нас особо, в рамках заданной темы. Помогая Ленину приехать в Россию, германский генеральный штаб надеялся, что прибытие опасного смутьяна поможет дестабилизировать и без того нестабильную ситуацию в России. Англия, Франция и Америка были, в свою очередь, заинтересованы в контролируемом хаосе в союзной державе, который во всех отношениях сбрасывал Россию со счетов, но с которого можно было бы снимать пенки, например, обеспечивать на текущий момент фронты мировой войны нужным количеством русского пушечного мяса. И те и другие видели в Ленине и его партии лишь очередной элемент хаоса. «Крайний социалист или анархист по фамилии Ленин произносит опасные речи и тем укрепляет правительство; ему умышленно дают волю; своевременно будет выслан», – телеграфировал тогдашний американский посол в России государственному секретарю США. Приход большевиков к власти всерьез не рассматривался ни одной из противоборствующих в первой мировой войне сторон. Но очень скоро им пришлось рассматривать его вполне серьезно.

В наши дни пользуется большой популярностью фраза о том, что Ленин всего лишь поднял власть, валявшуюся на мостовой; тому, кто изрек ее, вероятно, не приходилось поднимать власть не то что над великой державой, но и над собственной женой. Для того чтобы в той ситуации поднять власть с мостовой, более того, – удержать ее, нужно было быть воистину титаном, политическим атлетом небывалого масштаба.

Все тот же американский посол писал тогда американскому консулу в Москве: «Говорят, что Петроградский совет рабочих и солдат создал кабинет, в котором Ленин – премьер, Троцкий – министр иностранных дел, а мадам или мадемуазель Коллонтай – министр просвещения. Но я считал бы такой опыт желательным, ведь чем нелепее ситуация, тем быстрее можно ее изменить». Интервенцию против молодого Советского государства Антанта начинала в полной уверенности в том, что не встретит сколько-нибудь организованного сопротивления. Как мы знаем, они ошибались. Ленинская власть отстояла страну и спасла ее, воссоздав буквально по кирпичу.

Революция Ленина не удалась бы, если бы он не готовился к ней заблаговременно. Ленин начал ковать организацию, на которую смог впоследствии опереться, за два десятка лет до описываемых событий. Когда незадолго до февральской революции он утверждал, что «мы, старики, не доживем до решающих битв», он, тем не менее, возглавлял великолепную железную партию, готовую при малейшей возможности выйти на сцену. Готовиться и быть готовым. В этом состоит архиважный и архинасущный урок Владимира Ильича Ленина, преподанный им деморализованным наследникам. Иметь волю и мужество отстаивать и насаждать свой собственный взгляд на мир, организовываясь для того, чтобы в решающий момент взаимодействовать с этим миром. Не закрывать грудью очередного бананового князя и не плестись в хвосте одураченных оранжевых толп, но гнуть свою линию, четко осознавая, какие интересы стоят за теми и другими, и за чьи интересы вы боретесь сами.

Ленин и патриотизм

Вопрос о патриотизме Ленина – один из самых обсуждаемых в национально озабоченных, патриотических кругах. Ленинская команда, действительно, была весьма разнородной национально. Представители некоренных национальностей, евреи, венгры, латыши, китайцы даже, вовсе не были редкостью среди красных революционеров. В результате свержения старой российской элиты, совсем немногочисленной, к власти пришли ее самые непримиримые противники, вчерашние маргиналы – не только в национальном, но и в куда более широком смысле. Плотину прорвало. Застарелые обиды, недоразумения и противоречия хлынули наружу. Не очень разумно рассуждать о том, хорошо это или плохо. Это – закон всякой революции.

Всякой революции предшествует брожение. Отчаяние, безверие и раздражение копится в народе, придавленном чугунной крышкой несвободы. Революция свирепа. Революция беспощадна. Революция жестока. Революция безобразна по форме и праведна по содержанию.

Таким образом, энергия революции по существу негативна. Величайшая заслуга Ленина как государственного мужа в том, что он сумел не только возглавить революцию, но и обуздать эту энергию, направив ее в позитивное русло. В архисжатые, невиданные в истории сроки Ленин вывел страну из войны, голода и депрессии, начав строить государство радикально нового типа[10]. Величие Ленина – не только в масштабах свершенного, но и в масштабах задуманного. Без ленинской великой дерзости в двадцатом веке не было бы России.

Тем не менее, в наши дни в России считается хорошим тоном сокрушаться о судьбе национальной элиты, уничтоженной инфернальными большевиками. Особенно пикантно такие сожаления звучат из уст потомков деревенской перекатной голи или местечковых портняжек. Можно и должно сожалеть о судьбах отдельных людей, среди которых было немало подлинных аристократов духа, но нельзя не признать, что исторически жестокое уничтожение той, старой элиты было закономерным. Это была элита, тотально отгородившаяся от страны, которой она правила, элита, полностью замкнувшаяся на себе самой, элита, неспособная принять жизненно необходимый прилив новых сил, элита, «страшно далекая от народа», элита, не справившаяся со своими обязанностями – не просто не справившаяся, но и ввергнувшая свой народ в величайшую катастрофу.

В своем отношении к старой имперской элите Ленин был беспощаден и непримирим и сделал все, от него зависящее, чтобы ускорить ее падение и больше не дать ей подняться.

Существовала ли в принципе возможность ее реванша? Пожалуй, вопрос о старой национальной элите как о самостоятельной исторической силе был отброшен. Иное дело, кем могли быть использованы ее агрессивные остатки.

«Еще в конце декабря 1917 г. Лондон и Париж разделили сферы влияния на Юге России (в английскую включались Кубань, Северный Кавказ и Закавказье, во французскую – Бесарабия, Украина и Крым) и начали оказывать прямую помощь генералам Каледину, Алексееву и Корнилову. Англо-французские проекты включали также высадку японцев в Приморье и занятие ими Транссибирской магистрали, установление контроля над северными морскими портами и возможную прямую интервенцию в Россию», – пишет в предисловии к познавательной книге Д. Дэвиса и Ю. Трани «Первая холодная война» Никонов, внук Молотова и профессиональный конформист (тем интереснее этот исторический экскурс, что он сделан в наши дни устами профессионального конформиста). Показательно несерьезное отношение к западной интервенции в Советскую Россию современных российских «национал-патриотов», а ведь речь идет ни много ни мало о национальной независимости российского государства.

За несколько лет большевики не только укротили гражданскую войну, но и выиграли войну за независимость. Мало-мальски объективный исследователь будет вынужден признать это вне зависимости от своего отношения к ним. История в очередной раз продемонстрировала свою парадоксальность, сделав записных патриотов пособниками интервентов, а отчаянных ниспровергателей – строителями новой формы государственности.

Ленин сегодня

Сознание восточнославянского человека всегда было общинным, колхозным – как кому больше нравится. Гуртом, говорит украинская пословица, и батьку легче бить. Вне гурта никто бы батьку бить не отважился.

Общинно-колхозное сознание, солидарность и чувство локтя – бесспорные достоинства славянского народа. Но жизнь, как не без естествоиспытательского удовольствия любил подмечать Ленин, сложна и противоречива, и зачастую они оборачиваются безынициативностью, беспринципностью, конформизмом и особой, духовной трусостью. В сложившейся ситуации такие качества более чем ужасны – они гибельны. Нужно или не нужно культивировать одиночку, как это делает Запад? С одной стороны, культ одиночки – это очередной удар по и так уже искалеченному менталитету. С другой стороны, только упертые одиночки спасут страну, изуродованную идиотизмом и беспринципностью добродушного большинства.

К счастью, в славянской истории есть человек, непостижимым образом совместивший в себе упрямый героизм одиночки и способность действовать во имя как раз таки общины, колхоза, действовать успешно, совмещая фанатическую приверженность самым пламенным ценностям с гениально холодным расчетом, фигура, уникальнейшая не только для локальной истории, но и для истории мировой. Глупости, которые несут на его счет недалекие потомки, только подчеркивают монументальность этой фигуры. Этот человек может и должен быть прочитан именно теперь, после краха коммунистического эксперимента, и только в наши дни, свободные от советских догм, можно оценить подлинное величие Владимира Ильича Ленина. Ленин есть воплощение глубинной и пламенной народной воли к справедливости, помноженной на блестящий и холодный интеллект истинной национальной элиты. Воля к справедливости вечна; следовательно, вечен Ленин.




[1] Вдова Ленина Крупская явно переживала по этому поводу. «Владимир Ильич никогда не был таким суетливым», – писала она.
[2] Ленин умер, не дожив и до пятидесяти четырех лет, но ему усиленно приклеивался ярлык Дедушки. Папой должен был быть Иосиф Виссарионович.
[3] Классический пример такого «верного ленинца» – хорошо известный в середине девяностых генерал Волкогонов. Всю свою жизнь этот человек паразитировал на Ленине. До «перестройки» он писал сомнительного качества хвалебные оды Вождю, а с «перестройкой» перестроился и сам, заполонив рынок не менее сомнительными книжонками, в которых обвинял Ленина во всех возможных прегрешениях.
[4] Сокровенную мечту новых хозяев жизни великолепно демонстрируют их шуты. В конце девяностых по российскому телевидению прошел примечательный сюжет. Сборище «художников» пожирало торт в виде тела Ленина в гробу, в натуральную величину. Художественная акция называлась «В XXI век без Ленина». Все это делалось с таким остервенением, что не оставалось сомнений: они были готовы сожрать и мавзолейную мумию, если бы им только позволили это сделать.
[5] Великолепная работа Гейдара Джемаля так и называется: «Неоленинизм в XXIвеке». Эта небольшая, газетного формата, статья стоит целой книги о Ленине модного в интеллектуальных кругах левого философа Жижека.
[6] Послесоветская массовость коммунистической партии, антропологические типажи ее вождей, скорее всего, привели бы Ленина в бешенство.
[7] Современники из числа классических социалистов чуяли это, часто ругая Ленина духовным сыном недостаточно философски- и полит- корректных для интеллигентского общества того времени Бакунина и Бланки.
[8] Более поэтично эту расхожую мысль выразил русский писатель Куприн: «В сущности… этот человек, такой простой, вежливый и здоровый, гораздо страшнее Нерона, Тиберия, Иоанна Грозного. Те, при всем своем душевном уродстве, были все-таки людьми, доступными капризам дня и колебаниям характера. Этот же — нечто вроде камня, вроде утеса, который оторвался от горного кряжа и стремительно катится вниз, уничтожая все на своем пути. И при том — подумайте! — камень, в силу какого-то волшебства — мыслящий! Нет у него ни чувства, ни желаний, ни инстинктов. Одна острая, сухая, непобедимая мысль: падая — уничтожаю».
[9] Словосочетание из лексикона Адольфа Гитлера, превосходного знатока психологии массы, в свое время виртуозно сыгравшего на этой потребности.
[10] Гражданская война в России, в развязывании которой обвиняют персонально Ленина, что каждому мало-мальски знакомому с историей представляется вздором, именно Лениным была прекращена в кратчайшие сроки. Ситуация вполне могла пойти по пути Китая, в котором гражданская война, усугубленная японской оккупацией, длилась сорок лет, тем более что именно такой путь, как уже писалось, представлялся крайне выгодным могущественнейшим мировым державам.

© Товарищ У, forum.msk.ru
обсудить

домой